Утверждение вечных ценностей в романе "отцы и дети". Сочинение Тургенев И.С

Творчество великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева - это гимн высокой, вдохновенной, поэтической любви. Достаточно вспомнить романы “Рудин” (1856), “Дворянское гнездо” (1859), “Накануне” (1860), повести “Ася” (1858), “Первая любовь” (1860) и многие другие произведения. Любовь в глазах Тургенева прежде всего таинственна: “Есть такие мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать - и пройти мимо”, - читаем в финале романа “Дворянское гнездо”. Вместе с тем способность любить Тургенев считал мерилом человеческой ценности. В полной мере этот вывод относится и к роману “Отцы и дети”.

Любовь играет существенную роль в жизни Николая Петровича Кирсанова. Женившись сразу же после смерти родителей, Николай Петрович всецело отдается мирному течению деревенской жизни. “Десять лет прошли как сон”. Смерть жены - страшный удар для Николая Петровича. “Он едва вынес этот удар, поседел в несколько недель; собрался было за границу, чтобы хоть немного рассеяться... но тут настал 48-й год”.

Отношения Николая Петровича с Фенечкой значительно спокойнее, “...она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный... Остальное досказывать нечего...” Фенеч-ка привлекает Кирсанова именно своей молодостью, красотой.

Тургенев проводит через испытания любовью и Павла Петровича Кирсанова. Встреча на балу с княгиней Р. резко изменила жизнь героя.

Павел Петрович не в силах противиться своему чувству. Пронаблюдаем за отношениями Кирсанова и княгини Р. “Тяжело было Павлу Петровичу, когда княгиня Р. его любила; но когда она охладела к нему, а это случилось довольно скоро, он чуть с ума не сошел. Он терзался и ревновал... таскался за ней повсюду... вышел в отставку...” Безответная любовь окончательно выбивает Павла Петровича из колеи. “Десять лет прошло... бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро”. Известие о смерти княгини Р. заставляет Павла Петровича бросить все и поселиться в родовом имении, “...потеряв свое прошедшее, он все потерял”. Дуэль с Базаровым из-за Фенечки говорит, конечно же, не о силе чувств Кирсанова, а о мелкой ревности и желании отомстить за поражение в споре. Но можно ли говорить, что “старички” Кирсановы не выдержали испытания любовью? Мне кажется, что нельзя. Слишком уж сильное и сложное чувство - любовь!

В суждениях о любви Аркадия Кирсанова чувствуется влияние Базарова. Подобно своему “учителю”, младший Кирсанов считает любовь “вздором”, “чепухой”, “романтизмом”. Впрочем, реальная жизнь быстро ставит все на места. Знакомство с Анной Сергеевной Одинцовой заставляет Аркадия ощутить себя “школьником”, “студентиком” рядом с ней. “Напротив, с Катей Аркадий был как дома...” Молодой Кирсанов, говоря словами Базарова, не создан для “терпкой, бобыльной жизни”. Судьба Аркадия типична. Женившись на Катерине Сергеевне, он становится “рьяным хозяином”. “У Катерины Сергеевны родился сын Коля, а Митя уже бегает молодцом и болтает речисто”. Интересы Аркадия замыкаются в тесном кругу семейных и хозяйственных забот.

Попытаемся теперь выяснить, что значит любовь в жизни Базарова, ведь молодой нигилист отрицает все “романтические чувства”. Впрочем, Базаров “далеко не женоненавистник”. Он был “великий охотник до женщин и женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью...” Фенечка привлекает Базарова тем же, чем и братьев Кирсановых - молодостью, чистотой, непосредственностью. Дуэль с Павлом Петровичем происходит в тот момент, когда Базаров испытывает страсть к Одинцовой. Получается, что Базаров не любит Фенечку, он испытывает к ней чисто инстинктивное влечение. Иное дело отношения с Одинцовой. “Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему - все, казалось, говорило в его пользу; но он скоро понял, что с ней “не добьешься толку”, а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил”. Тургенев рисует внутреннюю борьбу героя с самим собой. Именно в этом заключается объяснение показного цинизма Базарова. “Этакое богатое тело! Хоть сейчас в анатомический театр”, - говорит он об Одинцовой. А между тем Аркадий замечает в своем друге и учителе непривычное волнение, даже робость в отношениях с Одинцовой. Чувства Базарова - это не только физическая страсть, это любовь, “...он легко сладил бы с своей кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость”.

Борьба Базарова со своим чувством изначально обречена на неудачу. Своим романом писатель утверждает вечные ценности любви, красоты, искусства, природы. Во время свидания с Одинцовой Базаров вдруг ощущает потрясающую красоту и таинственность летней ночи, “...сквозь изредка колыхавшуюся штору вливалась раздражительная свежесть ночи, слышалось ее таинственное шептание. Одинцова не шевелила ни одним членом, но тайное волнение охватывало ее понемногу... Оно сообщилось Базарову. Он вдруг почувствовал себя наедине с молодою, прекрасною женщиной...” “Любовь” и “романтизм”, над которыми Базаров так едко смеялся, входят в его душу. Евгений прекрасно видит, что Одинцова слишком уж себя “заморозила”, что она очень высоко ценит собственное спокойствие и размеренный порядок жизни. Решение расстаться с Анной Сергеевной оставляет в душе Базарова тяжелый след. Прощаясь перед смертью с Одинцовой, тургеневский герой говорит о своем высоком предназначении, о трагическом одиночестве, о России. Исповедальные слова! Такие произносят только перед священником или самым близким человеком... Смерть Базарова свидетельствует о его незаурядности. “Умереть так, как умер Базаров, - все равно что сделать великий подвиг...” (Писарев).

Таким образом, и в жизни братьев Кирсановых, и в жизни нигилиста Базарова любовь играет трагическую роль. И все же сила и глубина чувств Базарова не пропадают бесследно. В финале романа Тургенев рисует могилу героя и “двух уже дряхлых старичков”, которые приходят на нее. Но ведь это же любовь! “Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии “равнодушной” природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной...” Таков философский финал романа “Отцы и дети”. Главный итог жизни Базарова в том и заключается, что герой сумел, пусть на недолгое время, пробудить непосредственные чувства в тех, кто холоден от природы, как Одинцова. Базаров оставляет в мире любовь, а не ненависть или нигилизм. Поэтому так уместны в финале романа слова Тургенева “о вечном примирении и о жизни бесконечной...”

1.Детали портрета Николая Кирсанова:

«...человек среднего роста, одетый в тёмный английский сьют, модный низенький галстух и лаковые полусапожки... На вид ему было лет сорок пять: его коротко остриженные седые волосы отливали тёмным блеском, как новое серебро; лицо его, желчное, но без морщин, необыкновенно правильное и чистое, словно выведенное тонким и лёгким резцом, явля­ло черты красоты замечательной: особенно хороши были светлые, чёр­ные, продолговатые глаза. Весь облик... сохранил юношескую строй­ность и то стремление вверх, прочь от земли, которое большею частью исчезает после двадцатых годов»; «красивую руку с длинными розовыми ногтями, - руку, казавшуюся ещё красивей от снежной белизны рукав­чика, застёгнутого одиноким крупным опалом...»; «душистые усы»; «гиб­кий стан»; «прекрасные белые зубы».

2.Сфера интересов:

Воспоминания о княгине Р. И прошлой жизни, размышления о политике, общение с людьми своего круга.

3.История героя:

«...воспитывался сперва дома... потом в пажеском корпусе... с детства отличался замечательной красотой... он был самоуверен, немного на­смешлив и как-то забавно желчен - он не мог не нравиться... вышел в офицеры... Его носили на руках... Женщины от него с ума сходили, муж­чины... завидовали ему... Ни одного вечера не проводил дома, славился смелостию и ловкостию (он ввёл было гимнастику в моду между светской молодёжью) и прочёл всего пять, шесть французских книг. На двадцать восьмом году от роду он был уже капитаном; блестящая карьера ожида­ла его. Вдруг всё изменилось». Встретил княгиню Р. «и влюбился в неё страстно». Она его любила, по­том охладела к нему и уехала за границу. Он вышел в отставку и отпра­вился за ней. Они снова сблизились, но ненадолго. Она избегала его. Он вернулся в Россию... «как отравленный, бродил он с места на место... он уже не ждал ничего особенного ни от себя, ни от других и ничего не предпринимал... Десять лет прошло таким образом, бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро... Она скончалась в Париже... одинокий холостяк, всту­пал в то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на на­дежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость прошла, а ста­рость ещё не настала... поселившись однажды в деревне, он уже не по­кидал её... Он стал читать, всё больше по-английски... всю жизнь свою устроил на английский вкус, редко видался с соседями... лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками и не сближаясь с представителями нового поколения».

4.Я – концепция героя:

«Мы, люди старого века, мы полагаем, что без принсипов... принятых... на веру, шагу ступить, дохнуть нельзя». «Если бы я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом». «Лич­ность... вот главное; человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней всё строится... Я живу в деревне, в глуши, но я не ро­няю себя, я уважаю в себе человека», «...аристократизм- принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пус­тые люди». «Нам дорога цивилизация».


5. Речевая характеристика Павла Кирсанова:

В отличие от Николая Петровича, Павел Петрович сразу же поражает своей конфликтностью. Он первым враждебно отреагировал на появление Базарова, подчёркивая его чужеродностъ презрительным то­ном и определением «волосатый». Он умеет быть молчаливым, погру­жённым в себя и даже в этом состоянии выражать внутреннюю агрес­сивность. Его необычность и непохожесть выражается не только во внешности, но и в речи: он ироничен, любит употреблять слова в непри­вычном звучании («эфтим», «принсйп») и витиеватые выражения, при­сущие людям его круга, иностранные слова, может быть резок, само­уверен, умеет ненавидеть и отстаивать свою правоту. Часто думает и отзывается о людях неуважительно (о Базарове, о Матвее Колязине, о нынешней молодёжи, подозревает Фенечку). Тургенев характеризует его так: «щегольски-сухая и страстная, на французский лад, мизантропиче­ская душа». Он умеет выражать своё презрение. Так, с Базаровым он «принимал чересчур аристократический вид и выражал свои мнения бо­лее звуками, чем словами».

Спорит он страстно, самозабвенно, темпераментно. Умеет быть холодным и высокопарным: «Засим, милостивый государь, мне остаётся только благодарить вас и возвратить вас вашим занятиям». И хотя он не романтик, книг не читает, стихов не цитирует, но вся его жизнь - сплошной роман: «погибшая жизнь», разрушенная любовью.

Истинный джентльмен, он безупречен во всём: вызывая Базарова на дуэль, он очень корректен. После дуэли, при отъезде Базарова, хочет быть великодушен - пожимает ему руку. Он сумел оценить мужество противника.

Финал его жизни завершает логику характера: живёт в Дрездене, общается с англичанами - с ними он сдержан; с русскими желчен, иро­ничен, но всё в пределах приличия. Шумит понемножку-таков итог жизни. А это приговор.

Его речь изобличает в нём человека нестандартного, волевого, сильного, неуступчивого.

6. Характеристика, данная другими героями:

Базаров: «Архаическое явление»... «Да, стану я баловать этих уездных аристократов! Ведь это всё самолюбивые, львиные привычки, фатство»; «старички Кирсановы»... «Я его назвал как следует, - идиотом»; «Бар­чуки проклятые». Николай Петрович. «Мой брат - человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый...»

Аркадий: «Он львом был в своё время... красавцем был, голову кружил женщинам... он, право, хороший человек». «Он скорее сожаления досто­ин, чем насмешки», «...он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги... всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон...»; «сердце у него предоброе. И он далеко не глуп».

Соседи. «И те и другие считали его гордецом, и те и другие его уважали за отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы...»

« Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова», «...потеряв своё прошедшее, он всё потерял». «Он не был рождён романтиком, и не умела мечтать его щегольски-сухая и странная, на французский лад, мизантропическая душа». «Да он и был мертвец». «Он всё делает добро, сколько может; он всё ещё шумит понемножку: недаром же он был некогда львом; но жить ему тяжело... Стоит взглянуть на него в русской церкви, когда, прислонясь в сторонке к стене, он заду­мывается и долго не шевелится, горько стиснув губы, потом вдруг опомнится почти незаметно креститься...»

8. Судьба героя:

Уехал за границу. Живёт в Дрездене. Знается больше с англичанами и с проезжими русскими... «Он придерживается славянофильских воззре­ний... ничего русского не читает, но на письменном столе у него находит­ся серебряная пепельница в виде мужицкого лаптя».

Комплексный анализ, проведённый нами, помогает понять: задача автора - не противопоставление, но сопоставление героев. Мы видим, как глубоко Тургенев охватывает жизнь, знакомимся с разными людьми, так непохожими друг на друга. Различны истории их жизни и опыт, воз­раст и убеждения. Это разные отцы и разные дети. Но именно они, их прошлое и настоящее, объясняют происходящее в стране: общественный взрыв, ожидание реформ. Мы следим за стремительным развитием дей­ствия и наблюдаем за их жизнью. Для чего же Тургенев выбрал именно таких героев? Почему все они интересны ему? Видимо, их судьбы объяс­няют нам, читателям, что для человека важно в жизни, что делает его счастливым, как стать счастливым, почему люди страдают, что мешает им обрести любовь, понимание, поддержку. Во что они верят и во что не верят. Эти убеждения сделать человека счастливым или, наоборот, разрушить его жизнь.

Творчество великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева - это гимн высокой, вдохновенной, поэтической любви. Достаточно вспомянуть романы "Рудин", "Дворянское гнездо", "Накануне", "Ася", "Первая любовь" и многие другие произведения. Любовь, по мнению Тургенева, таинственна. "Есть такие мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать - и пройти мимо",- читаем в финале романа "Дворянское гнездо". Вместе с тем способность любить Тургенев считал мерилом человеческой ценности. В полной мере относится это и к роману "Отцы и дети".

Что же значит любовь в жизни Базарова? Ведь молодой нигилист отрицает все "романтические чувства". Впрочем, нельзя представить героя аскетом. Он был "великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительной дурью...".
Фенечка привлекает Базарова тем же, чем и братьев Кирсановых,- молодостью, чистотой, непосредственностью. Дуэль с Павлом Петровичем происходит в тот момент, когда Базаров выведен из душевного равновесия страстью к Одинцовой (об этом говорит и симметричное построение глав). Речь, таким образом, не идет о любви героя к миловидной, но простенькой и "пустой" Фенечке.

Иное дело - отношения с Одинцовой. "Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему - все, казалось говорило в его пользу, но он скоро понял, что в отношениях с ней "не добьешься толку", а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил". Тургенев показывает внутреннюю борьбу героя с самим собой. Именно в этом содержится объяснение показного цинизма Базарова. "Этакое богатое тело! Хоть в данный момент в анатомический театр",- говорит он об Одинцовой. А между тем Аркадий замечает в своем друге и учителе непривычное беспокойство, более того робость в отношениях с Одинцовой. Чувство Базарова - это не только физическая страсть, "голос крови", это - любовь. "...Он легко сладил бы с своей кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем постоянно трунил, что возмущало всю его гордость". Борьба Базарова со своим чувством изначально обречена на неудачу.

Своим романом Тургенев утверждает вечную ценность для человека любви, красоты, искусства, природы. Во пора свидания с Одинцовой Базаров вдруг ощущает потрясающую красоту и таинственность летней ночи. Герой прекрасно видит, что Одинцова слишком уж себя "заморозила", что она очень приподнято ценит свое спокойствие и размеренный порядок жизни. Решение расстаться с Анной Сергеевной оставляет в душе Базарова тяжелый след. Прощаясь перед смертью с Одинцовой, тургеневский герой говорит о своем высоком предназначении, о трагическом одиночестве, о России. Исповедальные слова! Такие слова произносят только перед самым близким человеком... Базаров - незауряден во всем. И все-таки такой тип людей пока остается невостребованным. Базаров умирает. "Умереть так, как умер Базаров,- все равно что сделать великий подвиг..." (Писарев).

Любовь играет существенную роль в жизни Николая Петровича Кирсанова. Женившись сразу же после смерти родителей, Николай Петрович отдается мирному течению деревенской жизни. "Десять лет прошли как сон". Смерть жены - страшный удар для Николая Петровича. "Он еле-еле вынес тот самый удар, поседел в несколько недель; собрался было за рубеж, чтобы хоть немного развеяться... но тут настал 48-й год".

Отношения Николая Петровича с Фенечкой немаловажно спокойнее. "... Она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный... Остальное досказывать нечего..." Фенечка привлекает Кирсанова аккурат своей молодостью, красотой.

Тургенев проводит через испытания любовью и Павла Петровича Кирсанова. Встреча на балу с княгиней Р. изменяет всю жизнь героя. "Загадочный взгляд" молодой кокетки проникает в самое сердце. Он "встретил ее на одном бале, протанцевал с ней мазурку, в течение которой она не сказала ни одного путного слова, и влюбился в нее страстно".

Павел Петрович не в силах противиться своему чувству. Понаблюдаем за отношениями Кирсанова и княгини Р. "Тяжело было Павлу Петровичу, когда княгиня Р. его любила; но когда юна охладела к нему, а это случилось довольно скоро, он чуть с ума не сошел. Он терзался и ревновал... таскался за ней повсюду... вышел в отставку..." Безответная любовь окончательно выбивает Павла Петровича из колеи. "Десять лет прошло... бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро". Известие о смерти княгини Р. заставляет Павла Петровича отказаться от "суеты" и поселиться в Марьине. "... Потеряв свое прошедшее, он все потерял". Дуэль с Базаровым из-за Фенечки говорит, ко- : нечно же, не о силе чувств Кирсанова, а о мелкой ревности и желании отомстить за поражение в споре. Но можно ли вещать, что "старички" Кирсановы не выдержали испытания любовью? Мне кажется, что нельзя. Слишком уж сильное и сложное чувство - любовь!

В суждениях о любви Аркадия Кирсанова чувствуется влияние Базарова. Подобно своему "учителю", младший Кирсанов считает любовь "вздором", "чепухой", "романтизмом". Впрочем, реальная жизнь быстро все ставит на свои места. Знакомство с Анной Сергеевной Одинцовой заставляет Аркадия ощущать себя "школьником", "студентом" рядом с ней. "Напротив, с Катей Аркадий был как дома..." Молодой Кирсанов, говоря словами Базарова, не создан для "терпкой бобыльной жизни". Судьба Аркадия типична. Женившись на Катерине Сергеевне, он становится "рьяным хозяином". "У Катерины Сергеевны родился сын Коля, а Митя уже бегает молодцом и болтает речисто". Интересы Аркадия замыкаются в тесном кругу семейных и хозяйственных забот.

Таким образом, и в жизни братьев Кирсановых, и в жизни нигилиста Базарова любовь играет трагическую роль. И все же сила и глубина чувств Базарова не исчезают бесследно. В финале романа Тургенев рисует могилу героя и "двух уже дряхлых, старичков", родителей Базарова, которые приходят к ней. Но ведь это тоже любовь! "Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна?"

Таков философский финал романа "Отцы и дети". Главный результат жизни Базарова в том и содержится, что герой сумел, пусть на недолгое пора, пробудить непосредственные чувства в тех, кто холоден от природы (Одинцова). Базаров оставляет в мире любовь, а не ненависть или нигилизм. Поэтому так уместны в финале романа слова Тургенева "о вечном примирении и о жизни бесконечной...".

Иван Сергеевич Тургенев
(1818 – 1883)

Отцы и дети
Роман

Базаров вернулся, сел за стол и начал поспешно пить чай. Оба брата молча глядели на него, а Аркадий украдкой посматривал то на отца, то на дядю.
– Вы далеко отсюда ходили? – спросил наконец Николай Петрович.
– Тут у вас болотце есть, возле осиновой рощи. Я взогнал штук пять бекасов; ты можешь убить их, Аркадий.
– А вы не охотник?
– Нет.
– Вы собственно физикой занимаетесь? – спросил, в свою очередь, Павел Петрович.
– Физикой, да; вообще естественными науками.
– Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой части.
– Да, немцы в этом наши учители, – небрежно отвечал Базаров.
Слово германцы, вместо немцы, Павел Петрович употребил ради иронии, которой, однако, никто не заметил.
– Вы столь высокого мнения о немцах? – проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое.
– Тамошние ученые дельный народ.
– Так, так. Ну, а об русских ученых вы, вероятно, но имеете столь лестного понятия?
– Пожалуй, что так.
– Это очень похвальное самоотвержение, – произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. – Но как же нам Аркадий Николаич сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?
– Да зачем же я стану их признавать? И чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все.
– А немцы все дело говорят? – промолвил Павел Петрович, и лицо его приняло такое безучастное, отдаленное выражение, словно он весь ушел в какую-то заоблачную высь.
– Не все, – ответил с коротким зевком Базаров, которому явно не хотелось продолжать словопрение.
Павел Петрович взглянул на Аркадия, как бы желая сказать ему: "Учтив твой друг, признаться".
– Что касается до меня, – заговорил он опять, не без некоторого усилия, – я немцев, грешный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Еще прежние туда-сюда; тогда у них были – ну, там Шиллер, что ли. Гетте... Брат вот им особенно благоприятствует... А теперь пошли все какие-то химики да материалисты...
– Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, – перебил Базаров.
– Вот как, – промолвил Павел Петрович и, словно засыпая, чуть-чуть приподнял брови. – Вы, стало быть, искусства не признаете?
– Искусство наживать деньги, или нет более геморроя! – воскликнул Базаров с презрительною усмешкой.
– Так-с, такс. Вот как вы изволите шутить. Это вы все, стало быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?
– Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что такое наука – наука вообще? Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе.
– Очень хорошо-с. Ну, а насчет других, в людском быту принятых, постановлений вы придерживаетесь такого же отрицательного направления?
– Что это, допрос? – спросил Базаров.
Павел Петрович слегка побледнел... Николай Петрович почел должным вмешаться в разговор.
– Мы когда-нибудь поподробнее побеседуем об этом предмете с вами, любезный Евгений Васильич; и ваше мнение узнаем, и свое выскажем. С своей стороны, я очень рад, что вы занимаетесь естественными науками. Я слышал, что Либих сделал удивительные открытия насчет удобрения полей. Вы можете мне помочь в моих агрономических работах: вы можете дать мне какой-нибудь полезный совет.
– Я к вашим услугам, Николай Петрович; но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться и потом уже взяться за книгу, а мы еще аза в глаза не видали.
"Ну, ты, я вижу, точно нигилист", – подумал Николай Петрович.
– Все-таки позвольте прибегнуть к вам при случае, – прибавил он вслух.
– А теперь нам, я полагаю, брат, пора пойти потолковать с приказчиком.
Павел Петрович поднялся со стула.
– Да, – проговорил он, ни на кого не глядя, – беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там – хвать! – оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. Что делать! Видно, молодежь точно умнее нас.
Павел Петрович медленно повернулся на каблуках и медленно вышел; Николай Петрович отправился вслед за ним.
– Что, он всегда у вас такой? – хладнокровно спросил Базаров у Аркадия, как только дверь затворилась за обоими братьями.
– Послушай, Евгений, ты уже слишком резко с ним обошелся, – заметил Аркадий. – Ты его оскорбил.
– Да, стану я их баловать, этих уездных аристократов! Ведь это все самолюбивые, львиные привычки, фатство. Ну, продолжал бы свое поприще в Петербурге, коли уж такой у него склад... А впрочем, Бог с ним совсем! Я нашел довольно редкий экземпляр водяного жука, Dytiscus marginatus, знаешь? Я тебе его покажу.
– Я тебе обещался рассказать его историю, – начал Аркадий.
– Историю жука?
– Ну полно, Евгений. Историю моего дяди. Ты увидишь, что он не такой человек, каким ты его воображаешь. Он скорее сожаления достоин, чем насмешки.
– Я не спорю; да что он тебе так дался?
– Надо быть справедливым, Евгений.
– Это из чего следует?
– Нет, слушай...
И Аркадий рассказал ему историю своего дяди. Читатель найдет ее в следующей главе.

Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким и худым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который на все замечания Николая Петровича отвечал: "Помилуйте-с, известное дело-с" – и старался представить мужиков пьяницами и ворами. Недавно заведенное на новый лад хозяйство скрипело, как немазаное колесо, трещало, как домоделанная мебель из сырого дерева. Николай Петрович не унывал, но частенько вздыхал и задумывался: он чувствовал, что без денег дело не пойдет, а деньги у него почти все перевелись. Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя, как он бился и ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: "Mais je puis vous donner de l"argent" {Но я могу дать вам денег (франц.).} – и давал ему денег; но в этот день у него самого ничего не было, и он предпочел удалиться. Хозяйственные дрязги наводили на него тоску; притом ему постоянно казалось, что Николай Петрович, несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как бы следовало; хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не сумел бы. "Брат не довольно практичен, – рассуждал он сам с собою, – его обманывают". Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности Павла Петровича и всегда спрашивал его совета. "Я человек мягкий, слабый, век свой провел в глуши, – говаривал он, – а ты недаром так много жил с людьми, ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд". Павел Петрович в ответ на эти слова только отворачивался, но не разуверял брата.
Оставив Николая Петровича в кабинете, он отправился по коридору, отделявшему переднюю часть дома от задней, и, поравнявшись с низенькою дверью, остановился в раздумье, подергал себе усы и постучался в нее.
– Кто там? Войдите, – раздался голос Фенечки.
– Это я, – проговорил Павел Петрович и отворил дверь.
Фенечка вскочила со стула, на котором она уселась с своим ребенком, и, передав его на руки девушки, которая тотчас же вынесла его вон из комнаты, торопливо поправила свою косынку.
– Извините, если я помешал, – начал Павел Петрович, не глядя на нее, – мне хотелось только попросить вас... сегодня, кажется, в город посылают... велите купить для меня зеленого чаю.
– Слушаю-с, – отвечала Фенечка, м сколько прикажете купить?
– Да полфунта довольно будет, я полагаю. А у вас здесь, я вижу, перемена, – прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и по лицу Фенечки. – Занавески вот, – промолвил он, видя, что она его не понимает.
– Да-с, занавески; Николай Петрович нам их пожаловал; да уж они давно повешены.
– Да и я у вас давно не был. Теперь у вас здесь очень хорошо.
– По милости Николая Петровича, – шепнула Фенечка.
– Вам здесь лучше, чем в прежнем флигельке? – спросил Павел Петрович вежливо, но без малейшей улыбки.
– Конечно, лучше-с.
– Кого теперь на ваше место поместили?
– Теперь там прачки.
– А!
Павел Петрович умолк. "Теперь уйдет", – думала Фенечка, но он не уходил, и она стояла перед ним как вкопанная; слабо перебирая пальцами.
– Отчего вы велели вашего маленького вынести? – заговорил, наконец, Павел Петрович. – Я люблю детей: покажите-ка мне его.
Фенечка вся покраснела от смущения и от радости. Она боялась Павла Петровича: он почти никогда не говорил с ней.
– Дуняша, – кликнула она, – принесите Митю (Фенечка всем в доме говорила вы). А не то погодите; надо ему платьице надеть.
Фенечка направилась к двери.
– Да все равно, – заметил Павел Петрович.
– Я сейчас, – ответила Фенечка и проворно вышла.
Павел Петрович остался один и на этот раз с особенным вниманием оглянулся кругом. Небольшая, низенькая комнатка, в которой он находился, была очень чиста и уютна. В ней пахло недавно выкрашенным полом, ромашкой и мелиссой. Вдоль стен стояли стулья с задками в виде лир; они были куплены еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сундуком с круглою крышкой. В противоположном углу горела лампадка перед большим темным образом Николая-чудотворца; крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на груди святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бумажных их крышках сама Фенечка написала крупными буквами: "кружовник"; Николай Петрович любил особенно это варенье. Под потолком, на длинном шнурке, висела клетка с короткохвостым чижом; он беспрестанно чирикал и прыгал, и клетка беспрестанно качалась и дрожала: конопляные зерна с легким стуком падали на пол. В простенке, над небольшим комодом, висели довольно плохие фотографические портреты Николая Петровича в разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, – больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой – Ермолов, в бурке, грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы, из-под шелкового башмачка для булавок, падавшего ему на самый лоб.
Прошло минут пять; в соседней комнате слышался шелест и шепот. Павел Петрович взял с комода замасленную книгу, разрозненный том Стрельцов Масальского, перевернул несколько страниц... Дверь отворилась, и вошла Фенечка с Митей на руках. Она надела на него красную рубашечку с галуном на вороте, причесала его волосики и утерла лицо: он дышал тяжело, порывался всем телом и подергивал ручонками, как это делают все здоровые дети; но щегольская рубашечка видимо на него подействовала: выражение удовольствия отражалось на всей его пухлой фигурке. Фенечка и свои волосы привела в порядок, и косынку надела получше, но она могла бы остаться, как была. И в самом деле, есть ли на свете что-нибудь пленительнее молодой красивой матери с здоровым ребенком на руках?
– Экой бутуз, – снисходительно проговорил Павел Петрович и пощекотал двойной подбородок Мити концом длинного ногтя на указательном пальце; ребенок уставился на чижа и засмеялся.
– Это дядя, – промолвила Фенечка, склоняя к нему свое лицо и слегка его встряхивая, между тем как Дуняша тихонько ставила на окно зажженную курительную свечку, подложивши под нее грош.
– Сколько бишь ему месяцев? – спросил Павел Петрович.
– Шесть месяцев; скоро вот седьмой пойдет, одиннадцатого числа.
– Не восьмой ли, Федосья Николаевна? – не без робости вмешалась Дуняша.
– Нет, седьмой; как можно! – Ребенок опять засмеялся, уставился на сундук и вдруг схватил свою мать всею пятерней за нос и за губы. -- Баловник, -- проговорила Фенечка, не отодвигая лица от его пальцев.
– Он похож на брата, – заметил Павел Петрович.
"На кого ж ему и походить?" – подумала Фенечка.
– Да, – продолжал, как бы говоря с самим собой, Павел Петрович, – несомненное сходство. – Он внимательно, почти печально посмотрел на Фенечку.
– Это дядя, – повторила она, уже шепотом.
– А! Павел! вот где ты! – раздался вдруг голос Николая Петровича.
Павел Петрович торопливо обернулся и нахмурился; но брат его так радостно, с такою благодарностью глядел на него, что он не мог не ответить ему улыбкой.
– Славный у тебя мальчуган, – промолвил он и посмотрел на часы, – а я завернул сюда насчет чаю...
И, приняв равнодушное выражение, Павел Петрович тотчас же вышел вон из комнаты.
– Сам собою зашел? – спросил Фенечку Николай Петрович.
– Сами-с; постучались и вошли.
– Ну, а Аркаша больше у тебя не был?
– Не был. Не перейти ли мне во флигель, Николай Петрович?
– Это зачем?
– Я думаю, не лучше ли будет на первое время.
– Н... нет, – произнес с запинкой Николай Петрович и потер себе лоб. – Надо было прежде... Здравствуй, пузырь, – проговорил он с внезапным оживлением и, приблизившись к ребенку, поцеловал его в щеку; потом он нагнулся немного и приложил губы к Фенечкиной руке, белевшей, как молоко, на красной рубашечке Мити.
– Николай Петрович! что вы это? – пролепетала она и опустила глаза, потом тихонько подняла их... Прелестно было выражение ее глаз, когда она глядела как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.
Николай Петрович познакомился с Фенечкой следующим образом. Однажды, года три тому назад, ему пришлось ночевать на постоялом дворе в отдаленном уездном городе. Его приятно поразила чистота отведенной ему комнаты, свежесть постельного белья. "Уж не немка ли здесь хозяйка?" – пришло ему на мысль; но хозяйкой оказалась русская, женщина лет пятидесяти, опрятно одетая, с благообразным умным лицом и степенною речью. Он разговорился с ней за чаем; очень она ему понравилась. Николай Петрович в то время только что переселился в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка, с своей стороны, жаловалась на малое число проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в дом в качестве экономки; она согласилась. Муж у ней давно умер, оставив ей одну только дочь, Фенечку. Недели через две Арина Савишна (так звали новую экономку) прибыла вместе с дочерью в Марьино и поселилась во флигельке. Выбор Николая Петровича оказался удачным, Арина завела порядок в доме. О Фенечке, которой тогда минул уже семнадцатый год, никто не говорил, и редкий ее видел: она жила тихонько, скромненько, и только по воскресеньям Николай Петрович замечал в приходской церкви, где-нибудь в сторонке, тонкий профиль ее беленького лица. Так прошло более года.
В одно утро Арина явилась к нему в кабинет и, по обыкновению, низко поклонившись, спросила его, не может ли он помочь ее дочке, которой искра из печки попала в глаз. Николай Петрович, как все домоседы, занимался лечением и даже выписал гомеопатическую аптечку. Он тотчас велел Арине привести больную. Узнав, что барин ее зовет, Фенечка очень перетрусилась, однако пошла за матерью. Николай Петрович подвел ее к окну и взял ее обеими руками за голову. Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз, он прописал ей примочку, которую тут же сам составил, и, разорвав на части свой платок, показал ей, как надо примачивать. Фенечка выслушала его и хотела выйти. "Поцелуй же ручку у барина, глупенькая", – сказала ей Арина. Николай Петрович не дал ей своей руки и, сконфузившись, сам поцеловал ее в наклоненную голову, в пробор. Фенечкин глаз скоро выздоровел, но впечатление, произведенное ею на Николая Петровича, прошло не скоро. Ему все мерещилось это чистое, нежное, боязливо приподнятое лицо; он чувствовал под ладонями рук своих эти мягкие волосы, видел эти невинные, слегка раскрытые губы, из-за которых влажно блистали на солнце жемчужные зубки. Он начал с большим вниманием глядеть на нее в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное поле, зашла в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему на глаза. Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей:
– Здравствуй, Фенечка! Я не кусаюсь.
– Здравствуйте, – прошептала она, не выходя из своей засады.
Понемногу она стала привыкать к нему, но все еще робела в его присутствии, как вдруг ее мать Арина умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный... Остальное досказывать нечего...
– Так-таки брат к тебе и вошел? – спрашивал ее Николай Петрович. – Постучался и вошел?
– Да-с.
– Ну, это хорошо. Дай-ка мне покачать Митю.
И Николай Петрович начал его подбрасывать почти под самый потолок, к великому удовольствию малютки и к немалому беспокойству матери, которая при всяком его взлете протягивала руки к обнажавшимся его ножкам.
А Павел Петрович вернулся в свой изящный кабинет, оклеенный по стенам красивыми обоями дикого цвета, с развешанным оружием на пестром персидском ковре, с ореховою мебелью, обитой темно-зеленым трипом, с библиотекой renaissance {в стиле эпохи Возрождения (франц.).} из старого черного дуба, с бронзовыми статуэтками на великолепном письменном столе, с камином... Он бросился на диван, заложил руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаяньем глядя в потолок. Захотел ли он скрыть от самых стен, что у него происходило на лице, по другой ли какой причине, только он встал, отстегнул тяжелые занавески окон и опять бросился на диван.

В тот же день и Базаров познакомился с Фенечкой. Он вместе с Аркадием ходил по саду и толковал ему, почему иные деревца, особенно дубки, не принялись.
– Надо серебристых тополей побольше здесь сажать, да елок, да, пожалуй, липок, подбавивши чернозему. Вон беседка принялась хорошо, – прибавил он, – потому что акация да сирень – ребята добрые, ухода не требуют. Ба, да тут кто-то есть.
В беседке сидела Фенечка с Дуняшей и Митей. Базаров остановился, а Аркадий кивнул головою Фенечке, как старый знакомый.
– Кто это? – спросил его Базаров, как только они прошли мимо. – Какая хорошенькая!
– Да ты о ком говоришь?
– Известно о ком: одна только хорошенькая.
Аркадий, не без замешательства, объяснил ему в коротких словах, кто была Фенечка.
– Ага! – промолвил Базаров, – у твоего отца, видно, губа не дура. А он мне нравится, твой отец, ей-ей! Он молодец. Однако надо познакомиться, – прибавил он и отправился назад к беседке.
– Евгений! – с испугом крикнул ему вослед Аркадий, – осторожней, ради Бога.
– Не волнуйся, – проговорил Базаров, – народ мы тертый, в городах живали.
Приблизясь к Фенечке, он скинул картуз.
– Позвольте представиться, – начал он с вежливым поклоном, – Аркадию Николаевичу приятель и человек смирный.
Фенечка приподнялась со скамейки и глядела на него молча.
– Какой ребенок чудесный! – продолжал Базаров. – Не беспокойтесь, я еще никого не сглазил. Что это у него щеки такие красные? Зубки, что ли, прорезаются?
– Да-с, – промолвила Фенечка, -- четверо зубков у него уже прорезались, а теперь вот десны опять припухли.
– Покажите-ка... да вы не бойтесь, я доктор.
Базаров взял на руки ребенка, который, к удивлению и Фенечки и Дуняши, не оказал никакого сопротивления и не испугался.
– Вижу, вижу... Ничего, все в порядке: зубастый будет. Если что случится, скажите мне. А сами вы здоровы?
– Здорова, слава Богу.
– Слава Богу – лучше всего. А вы? – прибавил Базаров, обращаясь к Дуняше.
Дуняша, девушка очень строгая в хоромах и хохотунья за воротами, только фыркнула ему в ответ.
– Ну и прекрасно. Вот вам ваш богатырь. Фенечка приняла ребенка к себе на руки.
– Как он у вас тихо сидел, – промолвила она вполголоса.
– У меня все дети тихо сидят, – отвечал Базаров, – я такую штуку знаю.
– Дети чувствуют, кто их любит, – заметила Дуняша.
– Это точно, -- подтвердила Фенечка. – Вот и Митя, к иному ни за что на руки не пойдет.
– А ко мне пойдет? – спросил Аркадий, который, постояв некоторое время в отдалении, приблизился к беседке.
Он поманил к себе Митю, но Митя откинул голову назад и запищал, что очень смутило Фенечку.
– В другой раз, когда привыкнуть успеет, – снисходительно промолвил Аркадий, и оба приятеля удалились.
– Как бишь ее зовут? – спросил Базаров.
– Фенечкой... Федосьей, – ответил Аркадий.
– А по батюшке? Это тоже нужно знать.
– Николаевной.
– Bene {Хорошо (лат.).}. Мне нравится в ней то, что она не слишком конфузится? Иной, пожалуй, это-то и осудил бы в ней. Что за вздор? чего конфузиться? Она мать – ну и права.
– Она-то права, – заметил Аркадий, – но вот отец мой...
– И он прав, – перебил Базаров.
– Ну, нет, я не нахожу.
– Видно, лишний наследничек нам не по нутру?
– Как тебе не стыдно предполагать во мне такие мысли! – с жаром подхватил Аркадий. – Я не с этой точки зрения почитаю отца неправым; я нахожу, что он должен бы жениться на ней.
– Эге-ге! – спокойно проговорил Базаров. – Вот мы какие великодушные! Ты придаешь еще значение браку; я этого от тебя не ожидал.
Приятели сделали несколько шагов в молчанье.
– Видел я все заведения твоего отца, – начал опять Базаров. – Скот плохой, и лошади разбитые. Строения тоже подгуляли, и работники смотрят отъявленными ленивцами; а управляющий либо дурак, либо плут, я еще не разобрал хорошенько.
– Строг же ты сегодня, Евгений Васильевич.
– И добрые мужички надуют твоего отца всенепременно. Знаешь поговорку: "Русский мужик бога слопает".
– Я начинаю соглашаться с дядей, – заметил Аркадий, – ты решительно дурного мнения о русских.
– Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное все пустяки.
– И природа пустяки? – проговорил Аркадий, задумчиво глядя вдаль на пестрые поля, красиво и мягко освещенные уже невысоким солнцем.
– И природа пустяки в том значении, в каком ты ее понимаешь. Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник.
Медлительные звуки виолончели долетели до них из дому в это самое мгновение. Кто-то играл с чувством, хотя и неопытною рукою "Ожидание" Шуберта, и медом разливалась по воздуху сладостная мелодия.
– Это что? – произнес с изумлением Базаров.
– Это отец.
– Твой отец играет на виолончели?
– Да.
– Да сколько твоему отцу лет?
– Сорок четыре.
Базаров вдруг расхохотался.
– Чему же ты смеешься?
– Помилуй! в сорок четыре года человек, pater familias {отец семейства (лат.).}, в...м уезде – играет на виолончели!
Базаров продолжал хохотать; но Аркадий, как ни благоговел перед своим учителем, на этот раз даже не улыбнулся.

Прошло около двух недель. Жизнь в Марьине текла своим порядком: Аркадий сибаритствовал, Базаров работал. Все в доме привыкли к нему, к его небрежным манерам, к его немногосложным и отрывочным речам. Фенечка, в особенности, до того с ним освоилась, что однажды ночью велела разбудить его: с Митей сделались судороги; и он пришел и, по обыкновению, полушутя, полузевая, просидел у ней часа два и помог ребенку. Зато Павел Петрович всеми силами души своей возненавидел Базарова: он считал его гордецом, нахалом, циником, плебеем; он подозревал, что Базаров не уважает его, что он едва ли не презирает его – его, Павла Кирсанова! Николай Петрович побаивался молодого "нигилиста" и сомневался в пользе его влияния на Аркадия; но он охотно его слушал, охотно присутствовал при его физических и химических опытах. Базаров привез с собой микроскоп и по целым часам с ним возился. Слуги также привязались к нему, хотя он над ними подтрунивал: они чувствовали, что он все-таки свой брат, не барин. Дуняша охотно с ним хихикала и искоса, значительно посматривала на него, пробегая мимо "перепелочкой"; Петр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряженными морщинами на лбу, человек, которого все достоинство состояло в том, что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щеточкой свой сюртучок, – и тот ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки бегали за "дохтуром", как собачонки. Один старик Прокофьич не любил его, с угрюмым видом подавал ему за столом кушанья, называл его "живодером" и "прощелыгой" и уверял, что он с своими бакенбардами – настоящая свинья в кусте. Прокофьич, по-своему, был аристократ не хуже Павла Петровича.
Наступили лучшие дни в году – первые дни июня. Погода стояла прекрасная; правда, издали грозилась опять холера, но жители...й губернии успели уже привыкнуть к ее посещениям. Базаров вставал очень рано и отправлялся версты за две, за три, не гулять – он прогулок без дела терпеть не мог, – а собирать травы, насекомых. Иногда он брал с собой Аркадия. На возвратном пути у них обыкновенно завязывался спор, и Аркадий обыкновенно оставался побежденным, хотя говорил больше своего товарища.
Однажды они как-то долго замешкались; Николай Петрович вышел к ним навстречу в сад и, поравнявшись с беседкой, вдруг услышал быстрые шаги и голоса обоих молодых людей. Они шли по ту сторону беседки и не могли его видеть.
– Ты отца недостаточно знаешь, – говорил Аркадий.
Николай Петрович притаился.
– Твой отец добрый малый, – промолвил Базаров, – но он человек отставной, его песенка спета.
Николай Петрович приник ухом... Аркадий ничего не отвечал.
"Отставной человек" постоял минуты две неподвижно и медленно поплелся домой.
– Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, – продолжал между тем Базаров. – Растолкуй ему, пожалуйста, что это никуда не годится. Ведь он не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее время! Дай ему что-нибудь дельное почитать.
– Что бы ему дать? – спросил Аркадий.
– Да, я думаю, Бюхнерово "Stoff und Kraft" {"Материя и сила" (нем.).} на первый случай.
– Я сам так думаю, – заметил одобрительно Аркадий. – "Stoff und Kraft" написано популярным языком...
– Вот как мы с тобой, – говорил в тот же день после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете, – в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
– Да почему он ушел вперед? И чем он от нас так уж очень отличается? – с нетерпением воскликнул Павел Петрович. – Это все ему в голову синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушел.
– Нет, брат, ты этого не говори: Базаров умен и знающ.
– И самолюбие какое противное, – перебил опять Павел Петрович.
– Да, – заметил Николай Петрович, – он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, – а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.
– Это почему?
– А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина... помнится, "Цыгане" мне попались... Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у ребенка, отнял у меня книгу и положил передо мной другую, немецкую... улыбнулся, и ушел, и Пушкина унес.
– Вот как! Какую же он книгу тебе дал?
– Вот эту.
И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, девятого издания. Павел Петрович повертел ее в руках.
– Гм! – промычал он. – Аркадий Николаевич заботится о твоем воспитании. Что ж, ты пробовал читать?
– Пробовал.
– Ну и что же?
– Либо я глуп, либо это все – вздор. Должно быть, я глуп.
– Да ты по-немецки не забыл? – спросил Павел Петрович.
– Я по-немецки понимаю.
Павел Петрович опять повертел книгу в руках и исподлобья взглянул на брата. Оба помолчали.
– Да, кстати, – начал Николай Петрович, видимо желая переменить разговор. – Я получил письмо от Колязина.
– От Матвея Ильича?
– От него. Он приехал в *** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел и пишет мне, что желает, по-родственному, повидаться с нами и приглашает нас с тобой и с Аркадием в город.
– Ты поедешь? – спросил Павел Петрович.
– Нет; а ты?
– И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
– Да, брат; видно, пора гроб заказывать и ручки складывать крестом на груди, – заметил со вздохом Николай Петрович.
– Ну, я так скоро не сдамся, – пробормотал его брат. – У нас еще будет схватка с этим лекарем, я это предчувствую.
Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии "старичков Кирсановых" (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.
Речь зашла об одном из соседних помещиков. "Дрянь, аристократишко", – равнодушно заметил Базаров, который встречался с ним в Петербурге.
– Позвольте вас спросить, – начал Павел Петрович, и губы его задрожали, – по вашим понятиям слова: "дрянь" и "аристократ" одно и то же означают?
– Я сказал: "аристократишко", – проговорил Базаров, лениво отхлебывая глоток чаю.
– Точно так-с: но я полагаю, что вы такого же мнения об аристократах, как и об аристократишках. Я считаю долгом объявить вам, что я этого мнения не разделяю. Смею сказать, меня все знают за человека либерального и любящего прогресс; но именно потому я уважаю аристократов – настоящих. Вспомните, милостивый государь (при этих словах Базаров поднял глаза на Павла Петровича), вспомните, милостивый государь, -- повторил он с ожесточением, -- английских аристократов. Они не уступают йоты от прав своих, и потому они уважают права других; они требуют исполнения обязанностей в отношении к ним, и потому они сами исполняют свои обязанности. Аристократия дала свободу Англии и поддерживает ее.
– Слыхали мы эту песню много раз, – возразил Базаров, – но что вы хотите этим доказать?
– Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: "эфтим" и "эфто", хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток преданий Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни – эфто, другие – эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, – а в аристократе эти чувства развиты, – нет никакого прочного основания общественному... bien public {общественному благу (франц.).}, общественному зданию. Личность, милостивый государь, – вот главное: человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строится. Я очень хорошо знаю, например, что вы изволите находить смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность наконец, но это все проистекает из чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.
– Позвольте, Павел Петрович, – промолвил Базаров, – вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и то же бы делали.
Павел Петрович побледнел.
– Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизм – принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
Николай Петрович кивнул головой.
– Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, – говорил между тем Базаров, – подумаешь, сколько иностранных... и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны.
– Что же ему нужно, по-вашему? Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне его законов. Помилуйте – логика истории требует...
– Да на что нам эта логика? Мы и без нее обходимся.
– Как так?
– Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих отвлеченностей!
Павел Петрович взмахнул руками.
– Я вас не понимаю после этого. Вы оскорбляете русский народ. Я не понимаю, как можно не признавать принсипов, правил! В силу чего же вы действуете?
– Я уже говорил вам, дядюшка, что мы не признаем авторитетов, – вмешался Аркадий.
– Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным, – промолвил Базаров. – В теперешнее время полезнее всего отрицание – мы отрицаем.
– Все?
– Все.
– Как? не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...
– Все, – с невыразимым спокойствием повторил Базаров.
Павел Петрович уставился на него. Он этого не ожидал, а Аркадий даже покраснел от удовольствия.
– Однако позвольте, – заговорил Николай Петрович. – Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете... Да ведь надобно же и строить.
– Это уже не наше дело... Сперва нужно место расчистить.
– Современное состояние народа этого требует, – с важностью прибавил Аркадий, – мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма.
Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл романтизмом; но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика.
– Нет, нет! – воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, – я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он – патриархальный, он не может жить без веры...
– Я не стану против этого спорить, – перебил Базаров, – я даже готов согласиться, что в этом вы правы.
– А если я прав...
– И все-таки это ничего не доказывает.
– Именно ничего не доказывает, – повторил Аркадий с уверенностию опытного шахматного игрока, который предвидел опасный, по-видимому, ход противника и потому нисколько не смутился.
– Как ничего не доказывает? – пробормотал изумленный Павел Петрович. – Стало быть, вы идете против своего народа?
– А хоть бы и так? – воскликнул Базаров. – Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом – он русский, а разве я сам не русский.
– Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали! Я вас за русского признать не могу.
– Мой дед землю пахал, – с надменною гордостию отвечал Базаров. – Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас – в вас или во мне – он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
– А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
– Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?
– Как же! Очень нужны нигилисты!
– Нужны ли они или нет – не нам решать. Ведь и вы считаете себя не бесполезным.
– Господа, господа, пожалуйста, без личностей! – воскликнул Николай Петрович и приподнялся.
Павел Петрович улыбнулся и, положив руку на плечо брату, заставил его снова сесть.
– Не беспокойся, – промолвил он. – Я не позабудусь именно вследствие того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин... господин доктор. Позвольте, – продолжал он, обращаясь снова к Базарову, – вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным...
– Опять иностранное слово! – перебил Базаров. Он начинал злиться, и лицо его приняло какой-то медный и грубый цвет. – Во-первых, мы ничего не проповедуем; это не в наших привычках...
– Что же вы делаете?
– А вот что мы делаем. Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда...
– Ну да, да, вы обличители, – так, кажется, это называется. Со многими из ваших обличений и я соглашаюсь, но...
– А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
– Так, – перебил Павел Петрович, – так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься.
– И решились ни за что не приниматься, – угрюмо повторил Базаров.
Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.
– А только ругаться?
– И ругаться.
– И это называется нигилизмом?
– И это называется нигилизмом, – повторил опять Базаров, на этот раз с особенною дерзостью.
Павел Петрович слегка прищурился.
– Так вот как! – промолвил он странно спокойным голосом. – Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не так же ли вы болтаете, как и все?
– Чем другим, а этим грехом не грешны, – произнес сквозь зубы Базаров.
– Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?
Базаров ничего не отвечал. Павел Петрович так и дрогнул, но тотчас же овладел собою.
– Гм!.. Действовать, ломать... – продолжал он. – Но как же это ломать, не зная даже почему?
– Мы ломаем, потому что мы сила, – заметил Аркадий.
Павел Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.
– Да, сила – так и не дает отчета, – проговорил Аркадий и выпрямился.
– Несчастный! – возопил Павел Петрович; он решительно не был в состоянии крепиться долее, – хоть бы ты подумал, что в России ты поддерживаешь твоею пошлою сентенцией! Нет, это может ангела из терпения вывести! Сила! И в диком калмыке, и в монголе есть сила – да на что нам она? Нам дорога цивилизация, да-с, да-с, милостивый государь, нам дороги ее плоды. И не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, тапер, которому дают пять копеек за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы! Вы воображаете себя передовыми людьми, а вам только в калмыцкой кибитке сидеть! Сила! Да вспомните, наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека с половиною, а тех – миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!
– Коли раздавят, туда и дорога, – промолвил Базаров. – Только бабушка еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.
– Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым народом?
– От копеечной свечи, вы знаете, Москва сгорела, – ответил Базаров.
– Так, так. Сперва гордость почти сатанинская, потом глумление. Вот, вот чем увлекается молодежь, вот чему покоряются неопытные сердца мальчишек! Вот, поглядите, один из них рядом с вами сидит, ведь он чуть не молится на вас, полюбуйтесь. (Аркадий отворотился и нахмурился.) И эта зараза уже далеко распространилась. Мне сказывали, что в Риме наши художники в Ватикан ни ногой. Рафаэля считают чуть не дураком, потому что это, мол, авторитет; а сами бессильны и бесплодны до гадости, а у самих фантазия дальше "Девушки у фонтана" не хватает, хоть ты что! И написана-то девушка прескверно. По-вашему, они молодцы, не правда ли?
– По-моему, – возразил Базаров. – Рафаэль гроша медного не стоит, да и они не лучше его.
– Браво! браво! Слушай, Аркадий... вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! – и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
– Вот и изменило вам хваленое чувство собственного достоинства, – флегматически заметил Базаров, между тем как Аркадий весь вспыхнул и засверкал глазами. – Спор наш зашел слишком далеко... Кажется, лучше его прекратить. А я тогда буду готов согласиться с вами, – прибавил он, вставая, – когда вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту, в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и беспощадного отрицания.
– Я вам миллионы таких постановлений представлю, – воскликнул Павел Петрович, – миллионы! Да вот хоть община, например.
Холодная усмешка скривила губы Базарова.
– Ну, насчет общины, – промолвил он, – поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные штучки.
– Семья наконец, семья, так, как она существует у наших крестьян! – закричал Павел Петрович.
– И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же самих не разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович, дайте себе денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым, а мы пока с Аркадием будем...
– Надо всем глумиться, – подхватил Павел Петрович.
– Нет, лягушек резать. Пойдем, Аркадий; до свидания, господа.
Оба приятеля вышли. Братья остались наедине и сперва только посматривали друг на друга.
– Вот, – начал наконец Павел Петрович, – вот вам нынешняя молодежь! Вот они – наши наследники!
– Наследники, – повторил с унылым вздохом Николай Петрович. Он в течение всего спора сидел как на угольях и только украдкой болезненно взглядывал на Аркадия. – Знаешь, что я вспомнил, брат? Однажды я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать... Я наконец сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим к двум различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать? Пилюля горька – а проглотить ее нужно. Вот теперь настала наша очередь, и наши наследники могут сказать нам: вы мол, не нашего поколения, глотайте пилюлю.
– Ты уже чересчур благодушен и скромен, – возразил Павел Петрович, – я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilh, и не имеем той дерзкой самонадеянности... И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: какого вина вы хотите, красного или белого? "Я имею привычку предпочитать красное!" – отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновение...
– Вам больше чаю не угодно? – промолвила Фенечка, просунув голову в дверь: она не решалась войти в гостиную, пока в ней раздавались голоса споривших.
– Нет, ты можешь велеть самовар принять, – отвечал Николай Петрович и поднялся к ней навстречу. Павел Петрович отрывисто сказал ему: bon soir {добрый вечер (франц.).}, и ушел к себе в кабинет.

Творчество великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева - это гимн высокой, вдохновенной, поэтической любви. Достаточно вспомнить романы “Рудин” (1856), “Дворянское гнездо” (1859), “Накануне” (1860), повести “Ася” (1858), “Первая любовь” (1860) и многие другие произведения. Любовь в глазах Тургенева прежде всего таинственна: “Есть такие мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать - и пройти мимо”, - читаем в финале романа “Дворянское гнездо”. Вместе с тем способность любить Тургенев считал мерилом человеческой ценности. В полной мере этот вывод относится и к роману “Отцы и дети”.

Любовь играет существенную роль в жизни Николая Петровича Кирсанова. Женившись сразу же после смерти родителей, Николай Петрович всецело отдается мирному течению деревенской жизни. “Десять лет прошли как сон”. Смерть жены - страшный удар для Николая Петровича. “Он едва вынес этот удар, поседел в несколько недель; собрался было за границу, чтобы хоть немного рассеяться... но тут настал 48-й год”.

Отношения Николая Петровича с Фенечкой значительно спокойнее, “...она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный... Остальное досказывать нечего...” Фенеч-ка привлекает Кирсанова именно своей молодостью, красотой.

Тургенев проводит через испытания любовью и Павла Петровича Кирсанова. Встреча на балу с княгиней Р. резко изменила жизнь героя.

Павел Петрович не в силах противиться своему чувству. Пронаблюдаем за отношениями Кирсанова и княгини Р. “Тяжело было Павлу Петровичу, когда княгиня Р. его любила; но когда она охладела к нему, а это случилось довольно скоро, он чуть с ума не сошел. Он терзался и ревновал... таскался за ней повсюду... вышел в отставку...” Безответная любовь окончательно выбивает Павла Петровича из колеи. “Десять лет прошло... бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро”. Известие о смерти княгини Р. заставляет Павла Петровича бросить все и поселиться в родовом имении, “...потеряв свое прошедшее, он все потерял”. Дуэль с Базаровым из-за Фенечки говорит, конечно же, не о силе чувств Кирсанова, а о мелкой ревности и желании отомстить за поражение в споре. Но можно ли говорить, что “старички” Кирсановы не выдержали испытания любовью? Мне кажется, что нельзя. Слишком уж сильное и сложное чувство - любовь!

В суждениях о любви Аркадия Кирсанова чувствуется влияние Базарова. Подобно своему “учителю”, младший Кирсанов считает любовь “вздором”, “чепухой”, “романтизмом”. Впрочем, реальная жизнь быстро ставит все на места. Знакомство с Анной Сергеевной Одинцовой заставляет Аркадия ощутить себя “школьником”, “студентиком” рядом с ней. “Напротив, с Катей Аркадий был как дома...” Молодой Кирсанов, говоря словами Базарова, не создан для “терпкой, бобыльной жизни”. Судьба Аркадия типична. Женившись на Катерине Сергеевне, он становится “рьяным хозяином”. “У Катерины Сергеевны родился сын Коля, а Митя уже бегает молодцом и болтает речисто”. Интересы Аркадия замыкаются в тесном кругу семейных и хозяйственных забот.

Попытаемся теперь выяснить, что значит любовь в жизни Базарова, ведь молодой нигилист отрицает все “романтические чувства”. Впрочем, Базаров “далеко не женоненавистник”. Он был “великий охотник до женщин и женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью...” Фенечка привлекает Базарова тем же, чем и братьев Кирсановых - молодостью, чистотой, непосредственностью. Дуэль с Павлом Петровичем происходит в тот момент, когда Базаров испытывает страсть к Одинцовой. Получается, что Базаров не любит Фенечку, он испытывает к ней чисто инстинктивное влечение. Иное дело отношения с Одинцовой. “Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему - все, казалось, говорило в его пользу; но он скоро понял, что с ней “не добьешься толку”, а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил”. Тургенев рисует внутреннюю борьбу героя с самим собой. Именно в этом заключается объяснение показного цинизма Базарова. “Этакое богатое тело! Хоть сейчас в анатомический театр”, - говорит он об Одинцовой. А между тем Аркадий замечает в своем друге и учителе непривычное волнение, даже робость в отношениях с Одинцовой. Чувства Базарова - это не только физическая страсть, это любовь, “...он легко сладил бы с своей кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость”.

Борьба Базарова со своим чувством изначально обречена на неудачу. Своим романом писатель утверждает вечные ценности любви, красоты, искусства, природы. Во время свидания с Одинцовой Базаров вдруг ощущает потрясающую красоту и таинственность летней ночи, “...сквозь изредка колыхавшуюся штору вливалась раздражительная свежесть ночи, слышалось ее таинственное шептание. Одинцова не шевелила ни одним членом, но тайное волнение охватывало ее понемногу... Оно сообщилось Базарову. Он вдруг почувствовал себя наедине с молодою, прекрасною женщиной...” “Любовь” и “романтизм”, над которыми Базаров так едко смеялся, входят в его душу. Евгений прекрасно видит, что Одинцова слишком уж себя “заморозила”, что она очень высоко ценит собственное спокойствие и размеренный порядок жизни. Решение расстаться с Анной Сергеевной оставляет в душе Базарова тяжелый след. Прощаясь перед смертью с Одинцовой, тургеневский герой говорит о своем высоком предназначении, о трагическом одиночестве, о России. Исповедальные слова! Такие произносят только перед священником или самым близким человеком... Смерть Базарова свидетельствует о его незаурядности. “Умереть так, как умер Базаров, - все равно что сделать великий подвиг...” (Писарев).

Таким образом, и в жизни братьев Кирсановых, и в жизни нигилиста Базарова любовь играет трагическую роль. И все же сила и глубина чувств Базарова не пропадают бесследно. В финале романа Тургенев рисует могилу героя и “двух уже дряхлых старичков”, которые приходят на нее. Но ведь это же любовь! “Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии “равнодушной” природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной...” Таков философский финал романа “Отцы и дети”. Главный итог жизни Базарова в том и заключается, что герой сумел, пусть на недолгое время, пробудить непосредственные чувства в тех, кто холоден от природы, как Одинцова. Базаров оставляет в мире любовь, а не ненависть или нигилизм. Поэтому так уместны в финале романа слова Тургенева “о вечном примирении и о жизни бесконечной...”



2024 supertachki.ru. Ходовая часть. Обзоры. Топливная система. Шины и диски. Салон. Двигатель.